Крепость Ени-Кале

«Ух ты! Бесплатно!», — воскликнули почти разом экскурсанты, выбравшиеся из душного микроавтобуса и узнавшие о великой «халяве». Солнышко отражалось в спокойной воде Керченского пролива, а ветерок едва шелестел пыльной листвой алычи у крепостной стены. Ни души в крепости, обычно именуемой Ени-Кале, что в переводе с крымскотатарского просто и понятно — Новая Крепость. А вот в восемнадцатом веке укрепление именовалось «Кале и-джедид», что, впрочем, так же переводится.

Крепость Ени-Кале, Керчь

Старый Крым

Ах, эти старинные улочки Старого Крыма! В них неразрывно слилось время: средневековье проглядывает кривизной и запутанностью поворотов, «век золотой Екатерины» — бывшими названиями, а сумбурный ХХ — взором соседей. Но и наш век белеет во дворах спутниковыми антеннами. Стоит побродить по горячей пыли этих улочек летом, вдохнуть воздух цветущих садов, прошуршать опавшей листвой осенью, а зимой — поежиться от холода и пронзительного ветра из-за Агармыша. Все эти кривули в разное время года одинаково прекрасны и неповторимы.

Старый Крым

История Старого Крыма насчитывает не одно тысячелетие. И странное чувство может охватить приезжего, увидевшего царство частных домиков. Древности как бы спрятались в лабиринте улочек и тени деревьев. Нет, они не поражают размахом и величием, не бросаются в глаза. Но у них есть особенность, о которой надо знать: камень какой-нибудь ограды может быть древней надмогильной плитой, а на древней кладке — вырасти современные дома. Поэтому в путешествии по улицам города главной должна стать наблюдательность.

Некоторые учёные склонны относить начало истории Старого Крыма к античным временам. Что ж, люди здесь жили издревле. Но более или менее определённо можно сказать, что города здесь не было до двенадцатого века, только поселение — по-половецки Суркат (Солхат — первое письменное упоминание о нём относится к 1266 году).

Из археологических и письменных источников известно, что к XII веку на месте Старого Крыма возникает большой торговый центр с крепостными стенами и рвом. Это время торговых караванов Великого шёлкового пути, связующего Азию с Европой. И на их пути — наш городок. За его стенами проживают греки, армяне, русские, потомки печенегов, половцев, хазар, аланов. Нет ещё ни генуэзцев, ни татар. Как сказал известный краевед Зеленский: «Мир не знает Москвы, ещё не открыта Америка!». И мы можем увидеть немых свидетелей тех времён: ушедшие глубоко в землю стены раннесредневековой церкви X-XII веков неясной пока принадлежности на улице Осипенко, а также фундаменты древних зданий на выезде из города в Феодосию. Упомянутая церковь находится во дворе дома и представляет собой небольшое здание. Её называют то греческой, то армянской, но трудно определить её точную принадлежность; в пользу первого говорит полукруглая алтарная абсида, выступающая наружу от восточной стены.

Старый Крым
Несколько сотен метров пройти, и кривые улочки выведут нас к другому памятнику раннего средневековья — мечети султана Бейбарса. Это древнейшая мечеть Крыма, построенная в 1287-1288 годах на деньги уроженца этих мест Бейбарса, который был вторым по счёту и одним из четырёх самых выдающихся султанов знаменитой мамлюкской династии Бахри, властвовавшей в Египте около трёхсот лет. Он вошёл в историю тем, что нанёс крупное поражение татаро-монголам и остановил их продвижение на Ближнем Востоке. Выходец из причерноморских степей, видимо, кипчак-половец, Бейбарс в детстве был куплен на одном из невольничьих рынков полуострова как белый раб (мамлюк). Но выбился, так сказать, в люди... В 1277 году, желая увековечить своё имя и прославить место своего рождения, выделил две тысячи динаров на строительство мечети в Солхате и ещё, конечно, преследовал политические и религиозные цели. Так неожиданно связывается история средневекового Египта и городка под горой Агармыш. Здание сохранилось не полностью, но, как писал известный исследователь Крыма XVIII века П. И. Кеппен, стены мечети «были покрыты мрамором, а верх — порфиром».

Были и другие культовые здания, от которых остались фундаменты. Например, от мечети Мюск-Джами (Мускусной) на углу переулка и улицы Садовой, во дворе дома. Увы, пока не локализована точно ещё одна легендарная мечеть города — Куршун-Джами (Свинцовая), хотя некоторые учёные приписывают ей остатки здания на углу улиц Дачной и Ленина. Вообще надо отметить, что средневековая история Старого Крыма таит много загадок и неясностей. Возможно, указанные мечети — более позднего времени. Археологические исследования не проводились.

А рядом, на улице Победы, как бы дополняя наш восторг и историю города, находится и поныне действующая мечеть хана Узбека с остатками медресе (мусульманское духовное училище). Это уже XIV век, время расцвета города. Шумят рынки, вовсю идёт торговля. Лён, железо, медь, соль, смола, драгоценные камни, меха, бархат, пряности, ковры, оружие, опиум, шерсть, дары окрестных земель заполняют торговые ряды. И, конечно же, особо — невольники. Слышна итальянская, армянская, греческая, русская, арабская, тюркская речь купцов и рабов. Именно для первых в городе было построено несколько караван-сараев (остатки одного недалеко, на улице Партизанской, их тоже можно осмотреть; некоторые авторы путеводителей ошибочно отождествляют их с дворцом хана Батыя). Для невольников где-то были и темницы...

А над базарами, пыльными улочками и окрестностями с минарета разносится призыв муэдзина к молитве. Это время распространения ислама среди татар. Хан Золотой Орды Узбек принял мусульманство как государственную религию в 1313 году, и уже в следующем году были построены мечеть и медресе в Кырыме (так татары называли город, Солхатом же именовали генуэзцы). Мечеть с медресе таким образом стали средоточием распространения мусульманской религии в Крымском юрте Золотой Орды, центром которого и был Солхат-Кырым. Кстати, Кырым в переводе с тюркского означает «ров, крепость», возможно, в связи с имевшимися тогда укреплениями города позже получил своё название и весь полуостров. Солхатом (сол — левый и хат — сторона, на тюркских наречиях) в те времена называли не весь город, а его часть, где проживали немусульмане: греки, армяне, генуэзцы.

Пропетляв по средневековым улочкам, вызывающим восторг и открывающим историю города, увидим и восстанавливающуюся святыню православия — Свято-Успенский храм. Совсем недалеко от него живет Аким Гиясов.

Этот человек создал у себя дома музей, причем экспонаты, хорошо отражающие историю города, находил прямо под ногами. Керамику, предметы быта приносят Гиясову и соседи, и знакомые старокрымчане, узнав, что есть такой страстный коллекционер старины. И коллекция всё время пополняется, а уж охочих на неё посмотреть — немало.

Но, увы, ничто в старом-старом Старом Крыму не лежит на поверхности, даже пусть это руины... Во всём есть скрытая молчанием столетий многогранность. Смотрите внимательно, слушайте чутко, внимайте сердцем. Наверняка откроете что-то для себя, а может, и для других. Иначе незачем вообще путешествовать.

Сергей Ткаченко, «Крымская Правда»

Симферопольское «Чикаго»

Правда, сейчас уже не увидишь это старое оригинальное здание «Чикаго» — одно из самых высоких в Симферополе начала прошлого века: трёхэтажное, да ещё с жилой мансардой, двором-колодцем, освещаемым возвышающимся над ним стеклянным фонарём. Да и мост через Салгир на Феодосийской улице сейчас совсем не тот, что раньше. Впрочем, и улица уже не Феодосийская, а часть двух проспектов — Кирова (на котором мост) и Победы (за Куйбышевским рынком). Но всё же постараемся всмотреться в прошлое.

Старый Симферополь

«Шипиловский»

Этот мост раньше тоже называли Феодосийским, он был словно дорожкой из Симферополя уже сложившегося (старый город, нынешний центр) в Симферополь зарождающийся (Новосергеевка, Красная горка, Свобода — всё, что тогда именовали новым городом). На нём одно время даже граница улиц проходила: справа (если смотреть против течения Салгира) — богатая Салгирная (улица Кирова), слева — менее застроенная Феодосийская (улица Чкалова, позже объединённая с улицей Кирова в один проспект). Первый мост, сосновый на дубовых сваях, появился здесь, на дороге из Бахчисарая в Карасубазар (Белогорск), двести лет назад, в 1809 году (до этого, если была нужда, переправлялись вброд). Но уже через два десятка лет городские власти решили «устроить каменный мост».

— Взгляните, это вид на улицу Салгирную с Феодосийского моста, — краевед Владимир Гуркович показывает старинную открытку из коллекции его друга Владимира Кацубинского. — На первом плане — пандус моста, столбики с ограждением. Проектировать и, как сейчас бы сказали, курировать строительство главного городского каменного моста в 1832 году поручили военному инженеру подполковнику П. Шипилову (по его проекту в 1824-1826 гг. построена шоссированная дорога из Симферополя в Алушту). В августе 1835 года мост был открыт, через шесть лет расширен. Знаменитый путешественник Анатолий Демидов, пожалуй, первым из гостей Симферополя упомянул о нём в своей книге «Путешествие в Южную Россию и Крым через Венгрию, Валахию и Молдавию, совершенное в 1837 году»: «Оба берега этой речки (Салгир. — Авт.) осенены густой массой деревьев, она протекает по лугам, виноградникам и прекрасным садам, через неё устроен каменный мост». «Мост Шипилова» частично был разрушен взрывом в 1941 году, за день до вступления немцев в Симферополь, здание бывшей гостиницы «Европейской» (на открытке она справа вдали) сожгли оккупанты весной 44-го. Металлические опоры Индо-Европейского телеграфа (одна из них на переднем плане) демонтировали после войны. Впрочем, сейчас в Симферополе осталось несколько этих раритетных опор, которым в следующем году исполнится 140 лет. Крымский участок линии электротелеграфа, связывающего Лондон, столицу Британской империи, с Калькуттой, где находилась резиденция вице-короля Индии, проходил через Перекоп, Симферополь и далее шёл на Керчь. Остальные здания на улице (в основном одноэтажные) снесены в период реконструкции проспекта Кирова и площади Советской в шестидесятых-семидесятых годах прошлого века. Из видимых на фотографии начала XX века зданий сохранилось два: трёхэтажное Казённой палаты (справа, сейчас в нём офис «Черноморнефтегаза») и одноэтажное на проспекте Кирова, 37 (виден фрагмент в левой части кадра).

Зато каменный мост после освобождения Симферополя восстановили, более того, рядом появились ещё два: узкий деревянный пешеходный мостик и мост с трамвайными рельсами. По словам старожилов, у мальчишек считалось особой смелостью перебегать с берега на берег именно по трамвайному. Три моста рядом просуществовали до шестидесятых годов прошлого века, когда их сменил нынешний, с широкой проезжей частью, тротуарами. Ажурная ограда в тон всему ограждению набережной появилась к двухсотлетию города.

Фотография старого Симферополя
«Анджеловский»

Тот, кто в начале прошлого века стоял на Феодосийском мосту, мог видеть высокое (по тем временам) здание оригинальной постройки.

— «Дом Анджело» (не путать с «Пассажем Анджело», что был на месте нынешнего супермаркета «Сiльпо», универмага «Центральный», хотя владельцем обоих зданий был Михаил Анджело — председатель правления Симферопольского городского кредитного общества) был единственный в своём роде в нашем городе: каменный, трёхэтажный, с мансардой, двором-колодцем, внутренними ленточными балконами, — рассказывает Владимир Гуркович. — Его построили в 1910 году. Одно время это был доходный дом, потом гостиница, но в основном просто жилой дом с продуктовым магазином внизу. Там были хорошие квартиры, которые после установления Советской власти «уплотнили»: в каждой «буржуазной» квартире стали жить две-три, а то и больше семей.

Бывший симферополец Александр Савин жил в этом доме до Великой Отечественной, квартиру получила его мама Валентина Станиславовна, работавшая на швейной фабрике имени Крупской: «Это был настоящий „дом дружбы“, хотя часто дружбы как раз и не было: ссорились в нашем крыле на третьем этаже соседи постоянно. Кто бельё на балконе (верёвки были протянуты над всем двором-колодцем с одной части дома на другую) не в своё время развесит, чья-то кошка к соседям переберётся и стащит со стола какую-нибудь еду, кто-то слишком громко будет „пиликать“ на скрипке с утра. Огромная шумная коммуналка. Впрочем, как ругались, так и мирились, никуда ж не денешься. А дружба, потому что жили в доме люди разных национальностей: русские, евреи, караимы, татары, украинцы, кажется, даже один обрусевший немец был, но он уехал перед войной куда-то. Всё это многонациональное содружество, как мне, мальчишке, тогда казалось, особо проявлялось в дни торжеств и скорби: если отмечали чей-то день рождения, то звали соседей по квартире, этажу, а порой и вовсе во дворе общий стол накрывали в складчину, да всё из национальных каких-то блюд. Так же провожали умерших, как говорится, всем двором. Ещё помню, жил с матерью (она тоже на фабрике работала) в нашем доме дядя Лёва, взрослые его звали почему-то „стекольщик“, хотя он им и не работал. Говорили, что раньше он был вором, проникал в квартиру через аккуратно вырезанное стекло. Не знаю, как оно было, но мне однажды дядя Лёва помог попасть домой. Я забыл ключик от комнаты, а ни мамы, ни соседей дома не было. „Стекольщик“ увидел мои слёзы, перебрался к нам на балкон и чем-то острым вырезал в окне круг, подсадил меня, и я оказался дома. Потом, правда, от мамы попало за испорченное окно, пришлось на ночь заткнуть дырку подушкой, а на следующий день вызывать настоящего стекольщика. Впрочем, в нашем „старом Чикаго“, как потом стали мы называть дом, было много всяких интересных людей. Но многих из них унесла война».

— «Старым Чикаго», — рассказывает Владимир Гуркович, — перенасёленный и приходящий в запустение дом стали называть после того, как в тридцатых годах в кинотеатрах прошёл американский художественный фильм «В старом Чикаго». С чем связано название и кто его первый произнёс, уже и не установишь, но оно прижилось, и у здания, кроме номера дома, было два неофициальных имени. «Дом Анджело» уже не увидишь с Феодосийского моста. Уникальное здание снесли в семидесятых, на его месте сейчас небольшой скверик напротив главка милиции. И только воспоминания да старые открытки и фотографии позволяют «присмотреться» с моста к симферопольскому «Чикаго».

Сергей Ткаченко, «Крымская Правда»

Курбан-Кая — гора «спящая красавица»

Ну не вижу в скалистых склонах этой горы женских очертаний! Да и кого ни спрашиваю, тоже не рассмотрят их никак. Причём видел гору и с севера, из старокрымских лесов, и с запада, с каменного лба Сандык-Каи, и с восточных пределов Отузской долины, и с юга, от Щебетовки. Именно там и называют гору Спящей Красавицей. Почему — непонятно, зато мало кто помнит её старое название — Курбан-Кая, «жертвенная скала».

Курбан-Кая - гора спящая красавица в Крыму

Водопады речки Ускут

Падающая вода всегда тянет человека — любоваться, смыть негатив, просто дышать целительной влажностью микробрызг. Потому так популярны водопады и в Крыму. Но кроме знаменитых крымских Джур-Джура и Учан-Су есть и безымянные, малопосещаемые — но так же тянущие к себе. Такой каскад водопадов находится и в верховьях речки Ускут. Эта речушка вполне может называться и партизанской, хотя имеет и без того множество имён.

Речка Ускут, Крым

Легендарные крымские овчарки

Когда-то в Крыму существовала особая порода собак, подобных которым не было нигде в мире. Многочисленные войны и социальные катаклизмы не пощадили эту породу, поставив ее на грань полного исчезновения. Вопрос о том, удастся ли возродить легендарных крымских овчарок, остается открытым.

Крымские овчарки
Под Краснодаром несколько лет назад произошла такая история. Дорогу крутому джипу преградила отара овец, которая спускалась с гор. Чтобы компенсировать вынужденный простой, братки решили прихватить с собой барашка. Открыли заднюю дверь джипа, выбрали овцу покрупнее, забросили ее в салон, после чего, не торопясь, сели в автомобиль. Однако через несколько секунд они стремглав вылетели оттуда. Оказалось, что по ошибке братки забросили в джип волкодава. Хорошо еще быстро среагировали.

Но как же они могли перепутать собаку с овцой? Все дело в том, что это была не просто собака, а жемчужина отечественной кинологии — южнорусская овчарка, которую специалисты единодушно называют самой красивой из злобных, самой злобной из красивых. Эта собака отличается стремительностью (она самая быстрая из овчарок), непомерной силой, а также хитростью и коварством. Когда она охраняет овец, то катается по земле, в результате чего ее длинная шерсть спутывается и собака издали становится похожей на безобидную овечку. Но когда волки, не ожидающие подвоха, подкрадываются к овцам, волкодав делает стремительный бросок, сильнейшим ударом опрокидывает вожака стаи на землю и перегрызает ему глотку.

Что касается происхождения южнорусской овчарки, то в справочниках написано: «В образовании породы принимали участие ныне исчезнувшая крымская овчарка и крымская борзая, к сожалению, также не сохранившаяся до наших дней».

Вечно в Крыму, как говорил булгаковский Воланд, «чего не хватишься, ничего нет». Но что означает выражение «принимали участие»? Свечку, что ли, в зубах держали? А кто в таком случае был родоначальником этой породы? В известной книге «Служебное собаководство» ее автор А. П. Мазовер ответственно заявил: «Предки южнорусской овчарки — испанские овчарки, завезенные в Таврическую губернию в 1797 году вместе с мериносными овцами».

Эта версия вызывает большие сомнения. В июле 1797 года император Павел I действительно подписал указ, которым повелел «устроить в Таврической губернии небольшой завод испанских овец, от коего жители, пользуясь лучшего рода баранами, могут скорее поправить горских овец». Кроме того, царский указ предусматривал закупку собак «специальной испанской породы» на том основании, что им «приписывают особенную способность содержать стадо в сборе и защищать от хищных зверей». Однако попытка закупить овец и овчарок в Испании не увенчалась успехом, так как там началась война. Кроме того, в этот период правительство Испании приняло закон, запрещающий вывоз тонкорунных овец (мериносов) за пределы страны.

Но на этом история не закончилась. В 1803 году два француза — Рувье и Вассаль подрядились контрабандным путем добыть испанских овец и сделать так, чтобы в России их расплодилось видимо-невидимо. Им дали 100 тысяч рублей ассигнациями (огромные по тем временам деньги), сорок тысяч десятин земли в углу Днепровского уезда на Тендре и казенный транспорт для перевозки овец морским путем из Испании. За десять лет они должны были завести на каждой десятине по одной испанской овце. Рувье действительно раздобыл в Европе сто баранов, но привез их почему-то в Севастополь. Поначалу отару перегнали в Бахчисарай, после чего она с непонятной целью перекочевала ближе к Феодосии. Что с ней было дальше, неизвестно. Скорее всего, замечательных испанских мериносов сожрали волки, которых в ту пору в Крыму было великое множество. Французы, по-видимому, сослались на форс-мажорные обстоятельства и сочли свою миссию в России завершенной. Вовсе не исключено, что они действительно тешили себя надеждой не только сохранить, но и приумножить поголовье тонкорунных овец, но совершили непоправимую ошибку, захватив из Испании астурийских овчарок. А. П. Мазовер по этому поводу заметил: «Привезенные в Россию овчарки не отвечали запросам овцеводов. Основное, что требовалось от собак, — это защита от волков, а для этого мелкие астурийские собаки не были пригодны».

Но как же спасались от волков многочисленные отары крымских овец, которые паслись на яйле? Их охраняли злобные псы-бараки. В «Словаре тюркских языков» Махмуда Кашгарского (XI век) написано: «Барак — собака с лохматой и длинной шерстью, отличающаяся необычайной стремительностью и ловкостью. Считается лучшей среди собак». Существовала даже легенда, передаваемая из поколения в поколение потомками древнего рода крымских овцеводов, о том, что бараки произошли от человека: «Однажды злой колдун разгневался на чабана и превратил его в собаку, сказав при этом: «Чтоб никто никогда не увидел глаз твоих человеческих, они у тебя будут всегда закрыты шерстью...» Большой знаток Крыма писатель Евгений Марков так рассказывал о бараках: «Лохматые белые псы, высокие и худые. На вид они не особенно огромны, только необыкновенно свирепы; они на высоких ногах, поджары, лохматы и с очень длинными челюстями. Они умеют сами раскидывать цепь вокруг стада, отрезать волку дорогу, собираться сразу на один пункт, по голосу хозяина узнают даже оттенки его воли и слушаются его, несмотря на свою дикость». И какой был смысл в том, чтобы скрещивать бараков-великанов с астурийскими овчарками? Да это и невозможно было сделать, поскольку все «испанцы» героически погибли, защищая своих мериносов.

Есть и другая версия происхождения южнорусских овчарок. После неудачной затеи с французами землю в Днепровском уезде Таврической губернии в 1828 году отдали герцогу Ангальтскому Фридриху-Фердинанду, который присвоил своему поместью название Аскания-Нова (в честь немецкого местечка Аскания). По слухам, вместе с тонкорунными овцами он привез с собой южногерманских овчарок, которые и послужили основой для создания новой породы. Как выглядели эти овчарки, никто не знает. Неизвестно даже, были ли они вообще. Наверное, были, причем с большой долей вероятности их постигла участь астурийских овчарок. Крымские волки, прослышав о вкусных тонкорунных овечках, обитающих в Аскании-Нове, устраивали туда регулярные вылазки. В 1856 году герцог, устав воевать с волками, продал землю таврическому помещику Фейну. У того дело пошло на лад. Главным образом благодаря тому, что он обзавелся какими-то удивительными собаками. Как рассказывали очевидцы, три-четыре пса успешно охраняли от волков отару в полторы тысячи овец. Причем эти собаки первыми нападали на волков. После того как число таких собак по всему заповеднику было доведено до двухсот, волки и браконьеры сочли за лучшее обходить Асканию-Нову стороной.

В 1893 году замечательный кинолог Л. П. Сабанеев описал внешность этой собаки, назвав ее русской овчаркой: «Собака большого, даже громадного роста, с удлиненным волковатым туловищем и круглой мордой, густо обросшей длинной шерстью. Шерсть — на всем теле. Окрас белый. На голове — длинная шерсть, закрывает глаза, нависая со лба. Вследствие этой сильной оброслости голова кажется широкой и короткой, в действительности — череп длинный и узкий».

В 1913 году на международной выставке в Париже русская овчарка Ольга получила за экстерьер золотую медаль. В 1928 году в Москве на всесоюзной выставке собак эксперты приняли решение именовать эту породу южнорусской овчаркой. Но спустя два года в Берлине вышла в свет книга Вольдемара Фальц-Фейна «Аскания-Нова», на страницах которой была приведена старая фотография одной из собак заповедника. Подпись под фотографией была такой: Hirtеnhundе (Schafpudel, gennant Baraki). В переводе это означает: «пастушья собака (овчарка, которую называют барак)».

Интересно, что после Крымской войны 1853 — 1856 годов в Европе появились породы собак, подозрительно напоминавших крымских овчарок. Так, в 1863 году на первой выставке собак в Париже была представлена французская овчарка Бриан, а в 1965 году на выставке в Ислингтоне (Англия) феноменальным успехом у публики пользовалась дотоле совершенно неизвестная порода староанглийских овчарок (бобтейлов). Французских и английских офицеров, захвативших с собой на родину в качестве военного трофея похожих на медвежат щенков крымской овчарки, оправдывает то, что они сохранили породу, которая в России вскоре оказалась на грани полного исчезновения.

Первые невзгоды выпали на долю «южаков» в годы Гражданской войны. Известный российский биолог профессор Браунер рассказывал: «Аскания переходила из рук в руки между двумя враждующими армиями. Овчарки не пускали чужих людей, и за это их пристреливали. Когда я приехал в Асканию в 1923 году, то знаменитых овчарок уже не было. Осталось лишь несколько штук молодых».

Примерно то же самое происходило и в Крыму. Но это было лишь начало. После Гражданской войны на юге России была проведена массовая кампания по заготовке шкур. В августе 1929 года журнал «Собаководство» сообщил об итогах этой кампании: «по Херсонскому округу было заготовлено 1200 шкур „длинношерстных собак“, по Мелитопольскому округу заготовлено: овчарок дворовых 100 штук и пушистых собак 4000 штук. Таким образом, только по двум округам истреблено 5200 собак».

Породу южнорусских овчарок удалось сохранить только чудом. В 1930 году две из них — Грубиян и Ялта — произвели фурор на всемирной выставке в Нюрнберге (Германия), после чего в Джанкое был открыт единственный на всю страну питомник, куда собрали едва ли не всех оставшихся собак. В 1939 году в Симферополе состоялась первая выставка южнорусских овчарок, продемонстрировавшая, что порода успешно возрождается, но начавшаяся вскоре война нанесла по этим замечательным собакам сокрушительный удар. Если прочие псы прятались от оккупантов по подворотням, то «южаки» без боя буквально не отдавали ни пяди родной земли. Они не боялись даже танков. Хваленых немецких овчарок бараки, закаленные в схватках с волками, резали как хотели, за что немцы прозвали их «белокурыми бестиями» и безжалостно уничтожали. Все собаки Аскании-Новы были расстреляны. Взрослое поголовье джанкойского питомника также было истреблено. Молодняк вместе с инструктором был вывезен в Германию и бесследно исчез.

После войны породу южнорусских овчарок если и восстанавливали, то неохотно. Складывается впечатление, что советская власть традиционно относилась к этим собакам с недоверием, и ее можно было понять — а ну как потребуется какого-нибудь гражданина арестовать или раскулачить, а у него такой хитрый и мощный пес, в схватке с которым даже «Макаров» не поможет. А вот на Западе эти овчарки всегда пользовались большим спросом. Сейчас «южаков» охотно вывозят в Америку, Италию, Испанию и другие страны. Между прочим, йоркширские терьеры появились в России и Украине в результате обмена, причем за одного щенка южнорусской овчарки давали двух, а то и трех терьеров. Дело идет к тому, что скоро мы будем покупать «южаков» за границей, причем втридорога. Племенной материал русских псовых борзых, которых чудесным образом вывел екатерининский полководец и дипломат Алексей Орлов-Чесменский, мы уже сейчас приобретаем в Англии и Канаде. И сокрушаемся о таинственном исчезновении крымской борзой, которая в одиночку заваливала матерого волка.

Но разве нельзя создать питомник и воспроизвести «южаков»? Можно, конечно. Более того, частные питомники уже существуют, в том числе и в Крыму. Но чтобы возродить не просто южнорусскую овчарку, а легендарного барака, нужны три условия — волки, овцы и яйла. Последний крымский волк был убит в 1922 году у восточных склонов Чатыр-Дага. С тех пор волка в крымских горах больше не видели. Время от времени в степных районах полуострова волки появляются, но их убивают. С точки зрения европейцев, это не что иное, как средневековое варварство. В соседней Польше, например, волки находятся под защитой государства. К овцам в Крыму относятся несколько лучше, чем к волкам, но на заповедную яйлу их не пускают. Овцы, как утверждается, вытаптывают траву, обнажая материнскую известковую породу. А ведь люди тысячелетиями пасли овец на яйле и совершенно об этом не догадывались.

Между прочим, чтобы трава росла, ее надо постригать. Спросите англичан — они подтвердят. Высота каждой травинки на кортах Всеанглийского клуба лаун-тенниса и крокета ровно 8 миллиметров. Почему? Именно настолько ощипывали газон овцы, имевшие даже в начале XX века свободный доступ на теннисные поля. Пробовали стричь газон иначе и убедились, что овцы правы. Но на корты их сейчас не пускают, поскольку они норовят подкормить травку ценным органическим удобрением. Трава от этого, как заметили, становится только гуще, но теннисисты высказывают претензии. Чем же сейчас подкармливают знаменитые английские газоны? Той же самой субстанцией, разведенной в воде. А вот крымская яйла давно уже не видела органических удобрений и оттого погибает на глазах. Но ее героически спасают, засаживая деревьями. В условиях высокогорья они растут плохо, зато отлично горят.

Михаил Володин, ""